Впервые за четыре года я слушал Шушу издалека.

13 июля, когда в Шуше открывался IV Шушинский глобальный медиафорум, я находился не на шушинской круче, а на больничной койке в Баку. И город, некогда возвращённый нам ценою крови, теперь возвращался ко мне сам — по проводам, сквозь мерцающую строку экрана: вопросы участников, ответы президента, которые я торопливо помечал. Занятие, признаюсь, не из лёгких, когда сбоку капельница, а перед глазами всё плывет. Но есть своя высшая справедливость в том, чтобы именно из вынужденного своего затвора следить за форумом, тема которого выведена так: «Миссия медиа в продвижении мира: восстановление правды и возрождение доверия». Следить — из Баку, вдали от Шуши — за городом, что сам когда-то был утрачен и возвращён…

Ибо в Шуше слово

«правда» не требует толкования. Здесь она лежит под ногами. В поднятом из праха камне, в отстроенной заново мечети, в мавзолее Вагифа — поруганном оккупантом и воздвигнутом заново. Город, вскормивший Натаван и Бюльбюля, Узеира Гаджибейли и Молла Панаха, колыбель мугама и консерваторию всего Кавказа, почти три десятилетия держали в чёрном плену. И когда гости съезжались сюда впервые, они, как напомнил президент, видели одни развалины. Ныне перед ними — города. «Когда Карабах вернётся к своим корням, когда вернутся хозяева этих земель, тогда и начнётся настоящее развитие»

, — сказал Ильхам Алиев, и в этой скупой формуле — весь выстраданный смысл случившегося. Доверие не возрождают декларацией. Его возрождают вернувшийся в дом хозяин, дым над отстроенной кровлей, свет в окне, где снова живут…

Город этот умеет держать осаду. Летом 1795 года к стенам Шуши подступил Ага Мухаммед-хан Каджар — будущий шах Ирана, лютый собиратель распавшейся державы, тот, что ослепил Керман и предал огню Тифлис. Несметному его войску противостояли силы во много крат меньшие, но крепость не дрогнула: 33 дня персидские пушки били по скале — и умолкли, так и не проломив ворот. Каджар ушёл, не войдя в город. Но памятна эта осада не отступлением шаха, а одной строкой. Чтобы сломить карабах ского хана, Каджар послал в крепость стрелу, а к ней — двустишие-угрозу. Ответ сложил визирь хана, поэт Молла Панах Вагиф — тот самый, чей мавзолей мы ныне подняли из руин. На обороте шахского письма легли две строки: «Меня стеклом создатель окружил, но в крепкий камень он стекло вложил». Хрупкое стекло, оправленное в скалу, — вот что такое Шуша. Каджар вернулся через два года, на сей раз в город вошел — и на пятый день был зарезан в нём собственными слугами. Завоеватель истлел, а двустишие осталось. Стекло в камне пережило осаждавших.

Нынешний форум собрался в странном, зыбком безвременье. К северу от нас грохочет одна война, к югу другая, а мы — ровно посередине. Президент сказал об этом без пафоса. И привел деталь, от которой стынет кровь: если в самые лютые дни противостояния поднять карту FlightRadar, видно, что над Азербайджаном тянулась тончайшая нить — узкий воздушный коридор, единственная полоса мирного неба над горящим регионом. Вся страна в те дни и была этим коридором. Островком безмятежности, обтекаемым огнем с двух сторон…

Живущий в таком соседстве знает цену умению вовремя остановиться. Об этом президент говорил дважды, и оба раза — как о труднейшем из воинских искусств. В 2020-м, восстановив справедливость силою, Азербайджан не пошёл дальше. «Мы остановились — и это очень важно», — сказал он. Остановились не оттого, что недоставало сил, а оттого, что война, которую не умеют завершить, страшнее самой войны. 30 лет рана кровоточила в сердце народа, но народ этот нашёл в себе волю остановиться у той черты, за которой возмездие оборачивается нескончаемой войной. Мудрость, которую он теперь, обращаясь к воюющим соседям, повторяет как заклинание: остановитесь, пока не поздно…

Отсюда и его ответ на вопрос о том, что делает державу средней. Не численность населения, не тучность казны. Обороноспособность — но, как он уточнил, не та, что блистает на военных парадах, а та, что подтверждена на поле боя. Способность отстоять своё независимо от того, что думают и делают большие. Способность одним словом влиять на события за пределами собственных рубежей. Ответственность — за свой дом и, отчасти, за целый регион. Азербайджан, сказал Алиев, всем этим меркам отвечает, и он не возражает, когда его так называют. В устах человека, несколько десятилетий носившего бремя оккупированной земли, слова эти звучат не притязанием, а простою описью того, что оплачено кровью.

Что до вещей осязаемых, то новая эпоха обретает плоть в коридорах, портах и трубах. Тут была своя четкая арифметика: торговый порт на Каспии, крупнейший, с пропускной способностью 15 миллионов тонн разрастётся до 25; на верфи закладывают 10 судов, дабы возить грузы в Европу и из Европы; газ уже поставляется в 16 стран, из них 14 — европейские, и к ним прибавились Германия с Австрией. Всё это верно и всё это важно, но за цифрами прочитывается вещь куда более крупная. География, столетия бывшая для нас проклятием — быть на сквозняке между империями, — оборачивается благословением ровно в тот час, когда перестаёшь быть чьей-либо ареной. Та же география привела Азербайджан и Армению к столу Белого дома, где они парафировали мир, и заставила Брюссель слать в Баку одного за другим своих первых лиц.

Об этом, отвечая российскому эксперту, президент Алиев проговорил едва ли не самое важное за весь форум. Южный Кавказ переменился кардинально; старые методологии его восприятия обветшали; и любому внешнему игроку пора уяснить, что регион этот более не следует держать за арену геополитической борьбы. Азербайджан, заметил он, этого для себя уже добился — не позволил вовлечь себя ни в чьи интриги, не дал никому обратить себя в орудие против соседа или неведомо против кого. В скупой этой формуле — вся разница между страной, которую история волокла за собою, и страной, что сама держит поводья. Он посетовал на перекос, при котором Армению вдруг вздумали изобразить едва ли не главным транспортным узлом региона — страну, отродясь не знавшую транзита. За этой досадой — выстраданное убеждение: цену себе надобно знать самому, дабы её не назначил кто-то другой…

Но подлинный нерв разговора обнажился там, где речь зашла о вещах, казалось бы, далёких от Карабах а, — о французских «заморских территориях», о Новой Каледонии, Полинезии, о ядерных испытаниях, которых там провели не одну сотню, о Бакинской инициативной группе, которую за это шельмуют, обвиняя в некой «гибридной войне». Президент отбил выпад с холодным спокойствием. Бумеранг, сказал он, — весьма действенное оружие; те, кто замахнулся на Азербайджан, недооценили нас.

А затем прозвучало то, что, думается, заставило еще больше вслушаться в речь президента.

«Одна из причин, по которой мы так чутки к таким вещам, — в том, что мы сами жили как колония»

. В XIX веке Азербайджан колонизировали. Потом был Советский Союз — республика без прав, отдававшая в общий котёл больше, чем получала. Из этой земли выкачали миллиарды тонн нефти — именно тонн, не баррелей. Сумгайыт превратили в зону экологического бедствия. А когда империя рухнула, мы остались без газа и без света, посреди руин. И по сей день очищаем отравленные предместья Баку, тратя миллиарды, чтобы стереть след тех, кто выкачивал наше богатство. В исторической памяти нашего народа навек отпечаталось, что значит быть колонией и что значит быть свободным. Различие между тем Азербайджаном и нынешним, сказал президент, — как между ночью и днём.

Вот отчего чужая неволя — от Новой Каледонии до Корсики, что лежит в самом сердце Европы, — отзывается в Баку такой живой болью. Люди хотят жить на земле предков с достоинством, без чужого господства, сохраняя свой язык и свое имя. И тут, посреди медиафорума, президент обронил фразу, которую я подчеркнул трижды. Есть, сказал он, страны и правители, что ищут защиты под чьим-то покровительством, полагая, будто оно принесёт им безопасность, — а в итоге сами становятся жертвами больших геополитических игр. Приговор целой философии выживания, соблазнительной для малых и слабых. Не прислониться к сильному, а стать сильным. Не выторговать безопасность, а выстоять. Азербайджан выбрал второе — и оттого ныне говорит на равных там, где вчера выслушивал ультиматумы…

Есть у этого выбора и оборотная, почти нежданная сторона. Страны, не доверяющие друг другу, доверяют Баку. Израиль, Иран, Соединённые Штаты, Турция, Сирия — все они в разное время обращались сюда за посредничеством: свести непримиримых, сбавить накал, донести слово, которое иначе не дойдёт. Отчего? Президент ответил одним словом — доверие. Вера в искренность Азербайджана, в то, что здесь нет задней мысли и что доверенное не утечёт. А следом привёл слово, которое, по его признанию, не знает, как перевести на русский, — «ağzıbütöv». Буквально — «рот на замке». Цельность человека, умеющего молчать. В пору, когда всё продаётся и всё просачивается, немодная эта добродетель обратилась в редкую валюту, и Баку ею богат. Например, эвакуация японцев из Ирана через азербайджанскую землю, тихие услуги, о которых не трубят, — из таких неприметных нитей и плетётся то, что в учёных кабинетах зовут влиянием, а президент называет проще: можешь помочь — помоги, а нет — так и скажи…

И всё же чаще прочего в тот день звучало слово «возвращение» — то самое, с которого начал я эти заметки. И в зале были вернувшиеся. Михаил Гусман, сорок без малого лет проживший в Москве и не порвавший с родиной ни на день, объявил с трибуны, что командировка его длиною в 39 лет завершена, — и президент, отвечая, назвал его достойным сыном азербайджанского народа. Ответил и Рамизу Юнусу — коротким «Vətəninizə xoş gəlmisiniz», «Добро пожаловать на родину».

В приветствиях этих звенела и горькая нота. Гусмана, напомнил президент, сняли с должности, которой тот отдал десятилетия, — за один-единственный доброжелательный вопрос, заданный на этом самом форуме год назад. Другого объявили иностранным агентом лишь за то, что он хорошо отозвался об Азербайджане. «Алексей, будь осторожен», — усмехнулся президент, кивнув на сидевшего в зале Алексея Наумова. И за лёгкостью этой сквозило больше правды, чем в ином обстоятельном докладе. Мир, где доброе слово о чужой стране карается как измена, сам вынес себе диагноз.

Под конец, отвечая на просьбу обратиться ко всему человечеству, президент деликатно отказался — сказал, что это было бы самонадеянно, что он старался не растерять скромности за 23 года на этом посту. Обращение своё он адресовал одному лишь народу Азербайджана. И оно свелось к мысли, простой до суровости: рассчитывать мы можем только на самих себя. Он вспомнил годы оккупации, встречи с вынужденными переселенцами, в чьих глазах год от года угасала надежда. Он не мог назвать им срока. Он говорил лишь: «Верьте». И они верили — 17 лет, срок немалый, — и дождались. А позавчера, сказал он, я снова встречался с ними — в Галадереси, в Гюнейхырмане, в Гузейхырмане, в сёлах, что ещё вчера лежали под оккупантом. Когда в 2020 году война завершилась и мы одержали Победу, эти земли все еще находились под оккупацией. Но люди верили, что придёт и их день. И он пришёл — в свой срок.

Это и есть та правда, что лежит под ногами Шуши, — правда возвращения, оплаченная годами чужой веры в чужое слово. И потому прощальное слово президента обращено было не к сидящим в зале, а к тем, кого в зале ещё нет, — к грядущим поколениям. Мир меняется, предупредил он, зреют новые угрозы, новые провокации; и если кто-то мнит, будто недруги наши однажды оставят нас в покое, — этого не будет никогда. Борьба постоянна: за право, за имя, за независимость. Можно потерпеть поражение — такое случается. Но сгибаться нельзя. Достоинство — превыше всего; и если понадобится, хранить его надо ценою жизни и передавать детям, внукам, правнукам.

Я слушал это издалека, из своей палаты, и город шёл ко мне сам — по проводам, из-за гор, сквозь бессонницу. Шушу жгли, стирали, отпевали, да не отпели. Азербайджанский народ ждал её десятилетиями; и она вернулась — как возвращается кровь к сердцу. Не сгибаться и верить, что вернёшься, — этому не выучишься на форумах, это впечатано здесь в каждый поднятый из праха камень. Сюда, в Шушу, съехались со всех концов земли — говорить о восстановлении правды и возрождении доверия. И места вернее не выбрать. Ибо здесь правда не в речах — она под ногами; и доверие здесь не возрождают с трибуны — его возродил вернувшийся хозяин, дым над отстроенной кровлей, свет в окне. То, ради чего сюда съехались, стоит вокруг на своей горе, обагрённое закатом, над тонкой полосою мирного неба, меж двух чужих войн, — и молчит с достоинством того, кто однажды всё потерял и всё возвратил. Правда — вот она. Под ногами…